Меню

Герой рабочего класса цветков анализ

Живет ли в сознании героя Родина? Как она дана в рассказе?

Герой рабочего класса

С самого рождения тебя заставляют чувствовать себя

Не оставляя времени ни на что другое.

Но пока боль еще слишком сильна, ты ничего этого

Герой рабочего класса — вот чем ты можешь стать.

Герой рабочего класса — вот чем ты можешь стать.

Тебя обижают дома и давят в школе,

Тебя ненавидят, если ты умен, и презирают, если

Но пока ты остаешься пришибленным, ты не можешь

Герой рабочего класса — вот чем ты можешь стать.

Герой рабочего класса — вот чем ты можешь стать.

После того как тебя исковеркивали и запугивали

Ожидается, что ты выберешь себе карьеру,

Но когда ты на самом деле не можешь действовать,

это наполняет тебя страхом.

Герой рабочего класса — вот чем ты можешь стать.

Герой рабочего класса — вот чем ты можешь стать.

Ты держишься за счет того, что тебя одурманивает

религия, секси телевидение,

И считаешь, что ты такой умный, свободный

и не принадлежишь к какому-либо классу,

Но ты по-прежнему остаешься ничтожным плебеем,

Герой рабочего класса — вот чем ты можешь стать.

Герой рабочего класса — вот чем ты можешь стать.

Есть место на верхушке, о чем тебе все еще говорят,

Но прежде всего ты должен научиться убивать

Если ты хочешь стать похожим на обитателей холма.

Герой рабочего класса — вот чем ты можешь стать,

Герой рабочего класса — вот чем ты можешь стать.

Если ты хочешь стать настоящим героем —

Просто делай как я

В 1970-е годы она, несомненно, была актуальна. По мнению ее автора, идеология, оболванивающая «маленького человека», человека массы, и делающая его участью положе­ние марионетки, оставляла «герою рабочего клас­са» единственный шанс — «научиться убивать улы­баясь», чтобы сломать заданную схему поведения. Никаких рецептов Леннон не дает. Призыв «Про­сто делай как я» выглядит несколько расплывча­тым, но вполне поддается расшифровке: стань че­ловеком, самим собой, не таким, как все, откажись от подслащенной пилюли в образе религии—секса— телевидения, перестань быть «одним из. ». Прак­тически о том же в 1973 году пел В. Высоцкий:

Это значит — не надо за мной,

Таким образом, словосочетание «герой рабочего класса» приобретает в контексте песни ироническое звучание. Герой этот — винтик, ничто, слепок обще­ства, культивирующего страх, насилие, несвободу, подчинение. Проблема свободы личности, свободы выбора — ключевая в песне Леннона.

Живет ли в сознании героя Родина? Как она дана в рассказе?

Родина в рассказе дана двумя-тремя знаковыми де­талями: она отправила героя в Чечню «с радостью», доставляла на позиции «брошюрки, по которым по­лучалось, что вся эта страна населена бандитами», ее олицетворяют в рассказе полуразвалившийся за­вод, где «зарплату давно не платили», и омонов­цы —разгоняю­щие демонстрацию.

Вернемся к рассказу Цветкова. Герой его свобо­ден? Хочется сказать: «Да». Но перечитаем текст: сколько раз здесь человек совершает поступки, ко­торые не выделяют его из массы, а, наоборот, род­нят с ней.

Без труда находим в тексте: «. пил ее [водку] с одноклассниками по подъездам», «подобно всем своим знакомым „косил“ от армии», «на заводе он искал коллективности потому что на заводе действовала партия» (вспоминаем: «Партия — это миллионов плечи, друг к другу прижатые туго», «Партия — это рука миллионнопалая, сжатая в один громящий кулак»), «ему нравилось строиться, гро­хотать сапогами, скандировать», «он полюбил ми­тинги за месть, объединяющую всех», «они шагали по улице он шел вместе с другими, он впе­чатывал свой след в историю* (блоковские красно­гвардейцы, впечатывающие свой «революционный шаг» в историю,— вот кто невольно вспоминается в связи с этой фразой рассказа: «Марш, марш впе­ред, рабочий народ!»). Таким образом, свобода, по­добно орузлловекой или замятинской, приобретает черты коллективного чувствования, а «путь к вер­шине» не мыслится в отрыве от партии и коллек­тива. Герой рабочего класса состоялся, но ведь речь у Цветкова идет не о 1918-м, даже не о 1970-х, а о 1990-х годах!

Обратите внимание на приметы времени.Определите как можно точнее, когда происходит действие. Очевидно, не ранее 1996-го: «Чечня, Ельцин, геноцид народа» (то есть нищета, пик кризиса, безработица, невыплата зар­платы), мода креститься, «среда братков». Образ времени — полноправное действующее лицо в рас­сказе: война, нищета, беспредел — неотъемлемые черты новой реальности, в которой пытается найти свое место персонаж рассказа.«Жесткий соци­альный ракурс» произведения и обусловлен как раз тем, что герой рассказа, рисующего образ открыто бесчеловечного нынешнего времени,— наш совре­менник, человек, сформировавшийся не в «эпоху застоя», а в нашем так называемом демократиче­ском обществе.

Читайте также:  Цветок победы в стихах

Дата добавления: 2015-09-09 ; просмотров: 3 | Нарушение авторских прав

Источник

Это был уже почти бег. Он сохранял ритм ды­хания, как учили его на фронте, и теперь ему было радостно, даже если через минуту предстоит смерть».

Но героической смерти автор своему герою не дает, ибо окончание рассказа не становится ни кон­цом жизни героя, ни финальной точкой сюжета.

Обратите внимание на композицию рассказа. Первая часть рассказа, с одной стороны, предваряет разви­тие сюжета и подготавливает читателей к его вос­приятию, но с другой — повествует о логически за­кономерном итоге жизненного пути, избранного героем. Обратите вниманиев тек­сте первой главки все упоминания о времени(«средь бела дня», «сегодня», «будет скоро утро или вечер», «в какую сторону обычно движется день», «некото­рое время», «несколько часов», «вчера»). Переход от «сегодня» к «вчера» демонстрирует нарушение временной последовательности, «обычного движе­ния дня», возвращение героя «на круги своя» («па­мять возвращалась»).Более того, в середине данно­го фрагмента текста взгляд читателя «спотыкается» о нетрадиционное с точки зрения норм литератур­ного языка словосочетание «еще не помнил». Оче­видно, что здесь предстает не просто характерное для разговорной речи сжатие развернутой конст­рукции «еще (равно „до сих пор») не мог вспом­нить», но и важнейший «узел на вене» повество­вания. «Эффект обманутого ожидания» заставляет читающего «включить» в восприятие этого фраг­мента текста весь комплекс возможных значений наречия «еще» («дополнительно, вдобавок, к тому же», «уже», «указание на наличие возможности, достаточных оснований для совершения какого-либо действия», «указание на предположительность усло­вия», «подчеркивание какого-либо признака, факта, придание известной выразительности высказывае­мому») и глагола «помнить» («помнить себя» — пом­нить свою жизнь, осознавать свое существование;

1. Где, с вашей точки зрения, кульминация и как она связана с фабульным финалом? Где он? Почему в сюжете возникает «зияние», обрыв повест­вования? Что происходило между четвертой и пер­вой главами? Влияние среды упо­добляется у Цветкова влиянию наркотика. У героя возникает одностороннее видение мира, движение вне потока, из которого он теперь выпал, ощуща­ется им как катастрофа. Катастрофическое виде­ние мира приводит к уходу от реальности в нарко­тические галлюцинации.

Вернемся к названию рассказа, которое теперь может быть осмыслено шире, чем отсылка к тексту песни Леннона. Перед нами генитив: герой (чего?) — труда, войны, Советского Союза, России (это усто­явшиеся языковые формулы). Таким образом, вы­несенное в заглавие словосочетание возводится в ранг титула, почетного звания. Но «рабочего клас­са» как передового, идеологически господствующе­го уже не существует, что и позволяет осознать на­шего героя как своего рода «лишнего человека», в некотором смысле антигероя.

Какие чувства вызывает персонаж Цветкова? Жалость? Презрение? Сочувствие? Почему писатель не дал ему имени. В чем смысл безымянности героя? Перед нами — один из представителей молодого поколения, путь его — через попытку осмыслить свое место в мире — к ра­створению в коллективе, в «мы», и, в конечном итоге, к отказу от реальности. Коллектив притя­гивает, потому что создает иллюзию нужности че­ловека в мире, где тот предоставлен сам себе. Поиск «лекарства от одиночества» в «коллективности, занятости, нужности» зримо обо­рачивается для человека нового поколения абсолют­ным одиночеством на льду «хоккейной коробки».

В чем, по-вашему, трагедия героя? В рассказе Цветкова прочитывается мысль о том, что у нынеш­него поколения, живущего на историческом разло­ме, когда старое (советское, привычное) уже кончи­лось, а новое

еще даже не наметилось, ничего не осталось: ни корней, ни веры, ни фунда­ментальных ценностей. О семье, вере, культуре речь уже шла, но есть еще любимое дело, родина. Одна­ко здесь эти ценности превращены в свою противо­положность. Поступление героя «учеником на за­вод», который практически не работает,— нелепость.

Перед нами обманутое поколение. И это, соглас­но Цветкову, оборотная сторона свободы в нашей стране.

У Леннона человек от рождения зажат рамками социального диктата — в этом его трагедия (мета­форический смысл названия песни). У Цветкова отсутствие этих рамок в обществе, не умеющем рас­порядиться свободой,— трагедия не меньшая, так как «покинутый на самого себя» человек ищет, за что зацепиться в жизни, и не находит ничего. По­кинутое поколение, растерянное поколение — вот тема рассказа молодого московского прозаика.

Хочется теперь спросить: как получилось, что в двухстраничном тексте уместился «конспект» судьбы целого поколения наших молодых современ­ников? Анализируя рассказ, очень важно не сбить­ся на обсуждение только социальных проблем, хотя они, несомненно, главные в тексте.

Обратите внимвание на финал-

Рожда­ется образ: хоккейное поле — арена жизни (а битва уже проиграна), холод льда — холод одиночества, на льду — полуживой человек, выпавший не только из пространства, но и из времени. Движение време­ни в этом контексте представляется символическим. Вторая глава — годы, третья — месяцы, четвертая — минуты, первая (финал жизни героя) — вне време­ни («Будет скоро утро или вечер, он точно сказать не мог, потому что еще не помнил, в какую сторону обычно движется день Память возвращалась»). Память — возвращенное время, но время истекшее, прошедшее. Время в рассказе будто скручивается, умаляется, стремится превратиться в точку, из ко­торой происходит скачок в другую (точнее, иллю­зорную) реальность. Пространство тоже «скручива­ется»: горы — завод — улица, где колонну «запер ОМОН»,— хоккейная коробка.

Читайте также:  Каменный цветок график работы

В художественном произведении, как известно, очень значимы первая и последняя фразы. «Он очнулся» вер­нулся к реальности, от которой мучительно пытал­ся убежать, последовательно отвергая все мысли­мые выходы. «Даже если через минуту предстоит смерть» — вот он, единственно возможный резуль­тат отказа от участия в живой жизни.

Обратите внимание на многочисленные до навязчивости упоминания о смерти («неиз­вестно, живого ли человека», «связалась в его со­знании с неминуемой смертью», «третий погиб ни за что») и попытаться объяснить, с чем связано появ­ление этого устойчивого мотива в рассказе Цветкова.

Подведем итоги. «Герой рабочего класса» — это рассказ о том, что современная действительность не дает молодому человеку возможности справить­ся со сложностями жизни. И человек ищет выхода. Каков он, Цветков не питает на этот счет иллюзий. Перед нами его ответ на вопрос о судьбе героя вре­мени и, в итоге, о судьбе «растерянного» поколе­ния 90-х годов.

1. Попробуйте ответить на вопрос о том, как сюжет пес­ни Леннона мог бы развиваться в современных исто­рических условиях.

2. 2. Сравните Саньку из романа З. Прилепина и Героя рабочего класса. Есть ли в них общее? В чем различия? Сравните финалы обоих произведений. Чем они интересны?

Дата добавления: 2015-09-09 ; просмотров: 36 | Нарушение авторских прав

Источник

Герой Рабочего Класса

Он очнулся на льду пустой хоккейной коробки средь бела дня, возле проволочных ворот. Никого не было, наверное, подростки испугались лежащего у борта, неизвестно, живого ли, человека и не стали сегодня гонять шайбу. Будет скоро утро или вечер он точно сказать не мог, потому что еще не помнил в какую сторону обычно движется день. Некоторое время он пытался выдавливать снег, который намело в складки жесткой кожаной куртки за несколько часов оцепенения, но пальцы не слушались, он с трудом встал на ноги, схватив ржавую сетку хоккейных ворот полуотмороженной рукой, и пару раз шагнул по исцарапанному льду. Почувствовал сквозь куртку на сгибе руки зияние и глубокий укол. Это означало, что вчера он поставил себе «узел» на вене. Память возвращалась.

Подобно всем своим знакомым, он косил от армии, но когда его доставили в военкомат двое милиционеров силой, неожиданно для себя попросил отправить его добровольцем в Чечню. И его отправили с радостью. Поначалу он искал случая выстрелить в спину ротного, потому что ротный на его глазах застрелил в деревне ичкерийского ребенка, но потом передумал, увидев в городе перед дворцом срубленные головы танкистов на арматурных шестах, и мысленно ротного помиловал. Вместе с горячей кашей им привозили на позиции в поле брошюрки на газетной бумаге, но ему не нравилось их читать. Брошюрки напоминали школу, по ним получалось, что вся эта страна населена бандитами, гораздо популярнее среди солдат был «PLAYBOY». Сейчас, когда он целился в каких-то теней на той стороне реки, его доставала назойливая мысль. Вязаную черную шапочку он прихватил из Питера как талисман и она грела ему голову, такую же, но казенную, не носил, казенная как-то связалась в его сознании с неминуемой смертью. Пар из ноздрей мешал смотреть, он разгреб мерзлые комья берега, чтобы лечь поудобнее, может быть оттуда кто-нибудь целится в него и если он останется жить, в этой шапочке вернется, а если по-другому, в ней пускай похоронят, хотя будет уже неважно в чем, но все равно хотелось бы. Теперь мешал прицелиться пар изо рта соседа. И краешком зрения он заметил какие красивые горы вдали и между ними пушистые многоэтажные облака.

К старым питерским друзьям, выписавшись после ранения, он не пошел. Один, нельзя было узнать, сектант, вызубрил наизусть Библию и целыми днями приставал к прохожим у метро. Второй пропадал ночами по дискотекам, «впаривая» там подросткам кислоту, а днем — отсыпался. Третий погиб ни за что в какой-то перестрелке, куда его позвали просто как «свидетеля», он надеялся подняться в среде братков, потому что не только умел ногами махать, но имел диплом экономиста. После госпиталя он устроился учеником на завод, хотя зарплату там давно не платили. Деньги он в крайнем случае мог отнять у вечернего прохожего или заработать на разгрузке платформ. На заводе он искал другого — коллективности, занятости, нужности, того, к чему привык в окопах, лекарства от одиночества. И нашел, даже больше чем думал, потому что на заводе действовала партия. Сначала ему было скучновато, на собраниях все больше пенсионеры и слишком длинный строй томов сочинений Сталина за спиной выступавших угнетал, но зато теперь ему было куда идти. Другое, конкурирующее пролетарское развлечение — водку он не любил, тошнило его мгновенно, с тех еще времен, когда пил ее с одноклассниками по подъездам. Все решил митинг. Выступал блокадник, рабочий ветеран, начав говорить он разрыдался, прорывались только отдельные слова «эта жизнь. хуже блокады. Ельцин. геноцид народа. судить преступников». Блокадник спрятал перекошенное серое лицо в махеровый шарф. Больше этого рабочего он не видел, но митинги полюбил, вспыхнул как хворост. Торговал газетой, особо бедным по виду бесплатно выдавал. Слушать выступления ему нравилось, строиться, грохотать сапогами, скандировать. Нравился даже дождь, под которым он метался по митингу с разбухшей от сырости охапкой газет в окоченевших руках. Полюбил митинги за месть, объединявшую всех, пришедших сюда, за солидарность, за какую-то непобедимость людей под красными флагами не смотря на все победы врага. Он отказался от музыки, доармейского увлечения, подарил соседскому пацану кассеты с «Валькириями» и «Страстями по Матфею», теперь ему хватало речей и советского гимна на митингах. Магнитофон он продал. И когда началась забастовка, он первым предложил на общем собрании запереть директора в его кабинете и перекрыть железную дорогу, хотя бы на два часа, для предупреждения. Ему аплодировали. Первый раз в жизни. А когда получал билет, с ним случилось то, на что он надеялся когда-то давно, при крещении. Ему было тогда пятнадцать и он как обычно летом гостил у бабушки. Церковь открылась в обыкновенном деревянном доме, который купил священник и прибил на крыше фанерный крест. Тоскливо ему было, когда его привели туда, хотя он знал, что креститься модно и что вся семья давно об этом мечтала. До последнего и сам он ожидал какого-то чуда или на крайний случай фокуса. Читали на непонятном языке, мазали лоб и руки клейким сладким сиропом, макали головой. Единственное, что его немного развлекало, раздевшаяся до бюстгальтера стройная девка в джинсовой юбке, она была старше него и у нее была стоячая грудь. Теперь он получил то, на что тогда рассчитывал и прошло чувство, как будто его обманули. Взял парт.билет из рук секретаря заводской ор- ганизации и крепко пожал ему руку, громко сказав «клянусь», хотя по процедуре этого и не требовалось.

Читайте также:  Клузия цветок ядовитый или нет

Партия шла против власти, потому что больше они не хотели друг друга терпеть. Активистов уволили. На их место наняли тех, у кого не было «требований», кто насиделся на пособии и был по горло в долгах. Они шагали по улице, ускоряясь, хотя мегафон на той стороне неистовствовал, напоминал об ответственности, предупреждал о том, что демонстранты перекрывают дорожное движение и их шествие не разрешено гoродскими властями. ОМОНовцы, куклы с пластиковыми лицами, угрожающе били палками по щитам, но колонну было уже невозможно затормозить. Он шел вместе с другими, сцепившись с ними локтями, многие были старше чем он и веселели, глядя на него, подстраивались под его широкий солдатский шаг, он был им нужен, как подтверждение того, что они правы, того, что все еще впереди и главный бой в будущем. Он впечатывал свой след в историю, строй щитов и рев милицейских мегафонов становился все ближе. На ту самую улицу, где запер их ОМОН, из-за угла выбирался пожарный водомет. Он услышал такой знакомый «армейский» щелчек передергиваемых затворов. Это готовилась к встрече вторая шеренга оцепления, спрятавшаяся пока за пластиковыми людьми и их щитами. Партийная колонна набирала скорость. Первый залп будет, наверное, все-таки в воздух, а потом посмотрим, куда бить — лихорадочно соображал он. Это был уже почти бег. Он сохранял ритм дыхания, как учили его на фронте и теперь ему было радостно, даже если через минуту предстоит смерть.

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

Источник

Adblock
detector